независимый перевод

 Тексты для Взрослых Детей

История Тони А.

Я родился 4 ноября 1927 г. и вырос в Нью-Йорке. Моя мать была христианкой, а отец евреем, и я был воспитан в духе епископальной церкви. Мои родители были алкоголиками.

Отец был успешным биржевым брокером на Уолл-стрит, так что мы были хорошо обеспечены материально. Однако эмоционально наша семья была бедной. С самого начала мою жизнь затронуло безумие алкогольной семьи.

Однажды вечером, когда мне был один год, родители отправились на званый обед. У прислуги был выходной, и меня оставили на попечение девятнадцатилетнего дяди — алкоголика, которому отец пытался помочь в трудный период жизни. Вернувшись в ночи, мои родители обнаружили тело дяди в моей спальне, с пистолетом и бутылкой спиртного под боком. Он выстрелил себе в голову в алкогольном безумии, и моя кроватка была забрызгана кровью и мозгами. С этого времени громкие звуки всегда вселяли в меня ужас.

Вскоре после самоубийства дяди, родители развелись. «Потому что она пьёт» — сказал мой отец. Сам он отправился на Гавайи, а мама одиноко проводила жизнь на подпольных вечеринках и пьянках времён «сухого закона» в мире богатых криминальных авторитетов.

Однажды вечером она отправилась на вечеринку в Savoy Plaza и не вернулась домой. Её нашли мёртвой. Жемчужное ожерелье было плотно обвито вокруг шеи. Ей было 26 лет. Была ли она убита, или просто упала в обморок после ночной пьянки и случайно удушилась, никто никогда не расследовал.

Мамина смерть оказала разрушительное воздействие на мою жизнь. Мне было около двух лет, но я до сих пор помню, как лежал в своей кроватке и плакал: «Я хочу к маме. Я хочу к маме», удивляясь, что такого плохого я натворил, что она ко мне не вернётся. Мой желудок болел в течение нескольких дней. По сей день я страдаю от сильнейших болей в животе, когда переживаю печаль, потерю или покинутость.

Не прошло и года, как мой отец женился второй раз, и мою мачеху вскоре опутал развивающийся алкоголизм отца. Когда отец пил, он порой свирепел. В моей памяти живо воспоминание о его жестокой реакции на типичный случай из детства.

Однажды отец пришёл вечером домой и обнаружил, что я не смог поднять сиденье унитаза, когда мне нужно было помочиться, и случайно обрызгал его. Он как ураган ворвался в мою спальню, где няня читала мне сказку на ночь. Няня пронзительно закричала, чтобы остановить отца, когда он схватил меня за руку и потащил в уборную. В ярости он водил моим лицом по ободу унитаза — точно так же он дрессировал собаку, когда она шкодила. Меня буквально трясло после этого наказания. Когда на следующее утро я пришёл в его комнату, чтобы извиниться, оказалось, что отец не помнит о случившемся.

Я подумал, что сделал нечто такое ужасное, что и обсуждать нельзя. Я был слишком мал, чтобы осознавать, что в моём доме наказание всегда несоразмерно проступку. Я чувствовал себя так, будто отец покинул меня. Я больше не мог доверить ему заботу о себе. Я почувствовал боль, вину и глубокое одиночество. Пережив такое, я стал бояться отца и всех властных людей.

Отец никогда больше не наказывал меня физически после этого происшествия, за исключением нескольких пощёчин, когда он был недоволен моим поведением. К счастью это длилось не долго. Чтобы избежать отцовского гнева, я стал образцовым сыном, всегда послушным и предупредительным.

Моя мачеха была очень сложной женщиной со своими проблемами. Она боролась с зависимостью от алкоголя, снотворных и таблеток для похудения в течение многих лет. В целом она была расположена и участлива ко мне, но иногда я получал очень противоречивые послания.

Как и отец, она оскорбляла меня, жёстко критикуя. При случае могла и ударить. В приступе ярости она устремляла на меня гневный взгляд и заставляла смотреть ей прямо в глаза. Я до сих пор неловко себя чувствую в окружении агрессивных женщин и с трудом противостою им.

Каждое воскресенье, в течение многих лет, отец брал меня с собой навещать бабушку в её апартаменты в отеле Waldorf Astoria. После чего мы должны были обедать, а я был слишком расстроенным, чтобы есть. Эти визиты были пыткой и приводили меня в смятение. Бабушка всю беседу критиковала и ругала моего отца, крича, что он никчёмный сын и непрерывно перечисляла его недостатки. Я испытывал вину и стыд за всё это, когда она обращала своё внимание на меня. В конце концов, я был сыном своего отца. Если он не был достойным, то каким же был я?

Когда мне было десять лет, бабушка впала в депрессию и покончила с собой, заплыв в открытое море. Я почувствовал большое облегчение, узнав о её смерти, главном образом потому, что теперь я был избавлен от воскресных визитов.

Вскоре после этого я начал испытывать вину за это чувство освобождения от посещений бабушки. У какого почтительного внука были бы такие ненормальные эгоистичные мысли? Я не испытывал грусти или чувства потери, только облегчение, сопровождаемое виной.

В 1939 г., когда Гитлер истреблял евреев в Германии, я нашёл в своей парте записку, изменившую мою жизнь. В записке говорилось: «Тони грязный еврей». Я почувствовал стыд, замешательство и страх. Всё, что я смог сделать, это уставиться в свою парту. Ошеломлённый и потрясённый, я показал записку отцу, который ответил, что я только наполовину еврей. Я был шокирован ответом, который означал, что я лишь «наполовину грязный».

Вскоре после этого случая отца стал сильно беспокоить антисемитизм в нашей стране, и он решил сменить фамилию. Я предложил имя своего любимого учителя химии, и оно стало нашей новой законной фамилией.

В следующем году меня отправили в школу-интернат в штат Вирджиния, где никто не знал о смене фамилии. Мой лучший друг также стал посещать эту школу. Мой отец заплатил за его обучение, чтобы мне было не так одиноко. К этому времени, однако, сокрытие тайны о происхождении семьи стало образом жизни. Очевидно, что я был непринимаем как еврей-полукровка. Я был научен отрицать своё семейное наследие, по крайне мере его половину.

В школе-интернате я был избавлен от гнетущей атмосферы семейного алкоголизма, но её сменило беспокойство о том, что самый близкий друг может открыть мою самую страшную тайну. Дошло до того, что я перестал спать ночами, и школьная медсестра стала давать мне снотворное. Это было удивительно! У меня было вещество, которое быстро помогало преодолеть беспокойство и волнение. Теперь я вижу, что этот способ изменения эмоционального состояния был началом моей зависимости.

Проблема антисемитизма сильно повлияла на меня. Я стал слишком чувствителен к тому, что другие люди думают обо мне. Я старался угодить всем, но не доверял никому. Хуже всего то, что я сам не принимал себя. Я ощущал себя неправильным и недостойным, что со мной что-то не так.

Меня отправили в школу-интернат, чтобы спрятать и поначалу это сделало меня несчастным. Но через два года меня перевели в другую школу. Там я стал первым номером теннисной команды, руководил классной газетой и стал редактором альбома выпускного класса — прилагал все усилия, чтобы быть принятым.

После окончания школы я поступил в университет в Вирджинии, где присоединился к христианской общине. Помня запрет отца: «Если ты когда-нибудь откроешь, что ты наполовину еврей, я отрекусь от тебя», я сказал всем, что я стопроцентный христианин, что было условием членства. Я был связан ужасным обязательством, и оно вынуждало меня жить в обмане. Снова мой отец покинул меня. Я чувствовал себя потерянным и одиноким в своей лжи.

В университете я играл в теннис, бильярд и азартные игры. Я не прикасался к спиртному — мы с отцом заключили соглашение, согласно которому я получал крупную сумму денег, если буду воздерживаться от алкоголя до 21 года. В качестве замены я выбрал игру, в основном покер, а также игру в кости.

Когда я учился в школе интернате и колледже, мой отец начал вести себя странным образом. Его всё сильнее сжимали тиски алкоголизма. Его поведение становилось всё более необычным и моя мачеха стала помещать его в психиатрические клиники. Вскоре она устала и перепоручила это дело мне. Помню, что оставляя отца в разных клиниках, я всегда чувствовал себя виноватым, потому что оставлял его там в одиночестве и таким несчастным. Даже если он сам просил приводить его туда, он всё равно говорил: «Как ты можешь оставлять меня в таком месте?» Мне становилось грустно, что мой отец был в таком отчаянном положении и что ему необходимо оставаться в таких местах. Это были тягостные сцены. У меня было достаточно материальных благ, но так мало стабильности в воспитании моими родителями. Все это так сбивало с толку и пугало.

Все эти события заставили меня чувствовать себя не таким как все и обособленным от других. Я всегда боялся, что кто-то узнает о смене фамилии. Скрытность и одобрение стали главными темами в моих отношениях с людьми. За всем этим было много ненависти к себе и очень мало принятия самого себя.

Окончив колледж, я вернулся в Нью-Йорк и стал биржевым маклером, пойдя по стопам отца. Однако, основное отличие было в том, каким способом я подавал себя. Так долго я скрывал своё еврейское происхождение и ненавидел своё прошлое. Теперь я стал громко заявлять о своих еврейско-христианских корнях. На самом деле я так брал людей за горло, проверяя их реакцию. Таким образом, если кто-то становился моим другом, он знал, что во мне есть еврейская кровь и принимал меня таким. Я был очень чувствителен к этому вопросу, и он глубоко исказил образ моих мыслей и действий. Я подвергал людей тяжёлым испытаниям, чтобы убедиться, что они настоящие друзья.

С женщинами я научился быть непревзойдённым угодником, манипулятором и ловеласом. Моей целью было избежать ужаса, который я испытывал, когда они показывали свой гнев, или чувства вины, если я бросал их. «Делай их счастливыми, удовлетворёнными, своди с ума и они никуда не денутся».

Опыт, вынесенный из детства, сделал мои первые дни в ВДА очень болезненными. Когда кто-то выражал гнев, мне хотелось бежать. В конце концов, истории физического, сексуального, вербального насилия обратили меня к моим собственным чувствам стыда, страха и вины. Я обнаружил, что из-за пережитого мной, когда я был ребёнком, я стал основанной на страхе личностью, именуемой Тони А.

Бесплатный хостинг uCoz